Живая память

Ольга Наумова

Свист пуль по ночам, колючая проволока, мёртвые тела, тифозные больные, нескончаемый плач детей, жестокие люди, говорящие на грубом,  непонятном немецком языке, – всё это сохранил в своей памяти бывший узник озаричского концлагеря «Дерть» Юковский Станислав Степанович, с которым мне удалось встретиться накануне Дня освобождения концентрационного лагеря «Озаричи».  

Юковский Станислав Степанович родился в 1935 году в простой крестьянской семье, которая проживала в деревне Ломовичи Октябрьского района. Мать Станислава Степановича,  Фёкла Афанасьевна Юковская, занималась домашним хозяйством, а отец, Степан Васильевич, был тружеником колхоза. В семье было четверо детей.

— До войны детство моё было счастливым. В доме у нас всегда царили гармония и взаимопонимание. Родители каждому пытались уделить внимание, научить чему-то, привлекали к труду (у нас было большое хозяйство). Мечтал получить хорошее образование и профессию, но судьба распорядилась по-иному,  – рассказывает Станислав Степанович.

Нарушила покой семьи Юковских страшная война 1941-1945 годов, которая забрала у Станислава Степановича  не только детство, но и родного отца.

— Когда началась война, мне было шесть лет. Как сейчас помню нашу первую встречу с немецкими солдатами:  с самого утра шёл дождь, я сидел у окна и беззаботно наблюдал за капельками, которые стекали по стеклу.  Вдруг вижу: со всех концов деревни повалили немцы: пехота, конница и даже на мотоциклах ехали. Я, испугавшись, спросил мать: «Что это?» Её ответ навсегда остался в памяти: «Это, сынок, война…»

Узнав, что немецкие оккупанты начали жечь соседние сёла, среди которых была и деревня Селище, где в огне погибли двоюродная сестра Станислава Степановича, его родные дядя и тётя, семья Юковских поспешила вместе с односельчанами спрятаться в безопасное место.

— Когда фронт продвинулся ближе к Ломовичам, ночью в деревне начали взрываться снаряды. Спасаясь, мы бежали в лес. Пробыли  там всю зиму. От холода нас защищали  самодельные шалаши. Обуви, помимо лаптей, не было, поэтому я с ранних лет учился изготавливать их из корней растений. Некоторые сельчане, не выдержав холода и голода, умирали, да к тому же ещё ходила эпидемия тифа. По весне немцы обнаружили нас и насильственно погнали в деревню.

Вернувшись в Ломовичи, Станислав Степанович обнаружил, что на месте их дома немцы развернули госпиталь.

— Мы никуда не ушли, жили рядом с чужаками, а они нас и не трогали: у самих забот хватало, ведь каждый день приходили машины с ранеными солдатами. Ночевали мы в сарае, выживали, как могли.

Пришла как-то моя родная тётя Вера и рассказала, что в деревне есть пустой дом и что можно туда переехать. Послушав её, мы так и сделали. Через некоторое время после переезда нас посетил комендант — высокий, рослый мужчина в немецком обмундировании, но это был не немец, потому что на русском языке он говорил хорошо, без акцента. Он сказал тогда матери грозным тоном: «Собирайтесь на переселение». Она, перепугавшись, начала собирать дрожащими руками самые необходимые вещи, но он запретил брать с собой что-либо. Мать только успела спрятать под одеждой документы. А я в это время ел кашу, хотел всё доесть, потому что подозревал, что нас ждёт что-то страшное, изнуряющее и долгое, но комендант забрал у меня чугунок с едой и со злобой выбросил в огород. Пришла машина, и всех людей погрузили в неё. На улице стоял страшный вой и плач: никто не знал, куда нас везут.

Всех молодых женщин отобрали отдельно копать окопы, среди них была и родная тётя Станислава Степановича Вера, которая погибла под Бобруйском. Он пытался её разыскать, но удалось только узнать из уст очевидцев, что она была смертельно ранена.

— По дороге машина останавливалась, чтобы погрузить новых пленных. Один мальчишка моих лет застрял ногой в грязи и не мог сдвинуться с места, тогда охранник взял его за воротник и швырнул в кузов, словно это был не человек, а ненужная старая вещь.

Привезли нас на какую-то поляну. У всех перед глазами встала жуткая картина: колючая проволока, а за нею тысячи людей, мёртвые вперемешку с живыми. Я не знал, где мы находимся, мне было страшно. А потом старшие рассказали, что это концлагерь «Дерть».

Сначала всех приехавших погнали к пропускному пункту. Там горел костёр, людей обыскивали, всё, что находили, жгли. Мама шла впереди, а мы за нею. Немец поднял кофту матери и, найдя документы, бросил их в огонь. А потом нас посадили  за колючую проволоку, по которой шёл ток,  и там я пробыл до 19 марта 1944 года.

  Условий для жизни в лагере не было. Людей не кормили, спали они на улице, многие просто замерзали заживо.

— Есть было нечего. Только помню, как приехала машина, нагруженная то ли гнилой капустой, то ли картошкой, и немцы сбрасывали нам, узникам, лопатами овощи. Кто был в силах бежать за пропитанием  – бежал, а кто не мог – умирал. Один раз привезли даже хлеб, его бросали в толпу, как кирпич. Хлеб был с опилками.

Одежда на нас была вся оборванная, людей ничто не грело. Помню, однажды я увидел мерцающий вдали огонёк, подбежал ближе и увидел разведённый костёр. Какая-то женщина грела на нём чугунок с водой и сушила валенки. Видимо она была из России, потому что ни у одного белоруса не было подшитых валенок. Немцы не разрешали разводить огонь. Нарушение заметил один из охранников, подойдя к женщине, он ударил ногой чугунок, а потом взял валенок и начал им избивать женщину. Я испугался и убежал к матери. Не знаю, что дальше было, может быть, он её и убил.

Чистой воды никто не давал. Брали мы её из рядом находившейся небольшой канавки, возле которой лежали тела мёртвых. Спали под открытым небом на голой земле, потому что строить шалаши тоже не разрешали.  По ночам поднималась ужасная стрельба. Помню, что кто-то кричал: «Бьют из Юрков» (Юрки – это соседняя деревня, из которой позже привели людей  в лагерь. Кто не в силах был идти, того расстреливали не церемонясь.) Немцы применили в лагере бактериологическое оружие: заразили всех тифозными вшами с самолёта, поэтому  в лагере свирепствовала эпидемия тифа. Но мне и маме повезло, потому что мы переболели ещё до лагеря.

 Никто не рассчитывал на спасение, но 19 марта 1944 года оно войска Советской Армии освободили узников.

— День освобождения я помню, как сейчас. Утром шёл пушистый белый снег,  вокруг царила мёртвая тишина. На рассвете немцы выстроились в четыре колонны и покинули лагерь без боя. Все люди сразу вышли из своих укрытий и начали плакать, кто от потери родственников, а кто от радости. Когда появились солдаты Советской Армии, мы испугались, потому что не доверяли уже никому, но потом поняли, что нас пришли спасать.

После  освобождению лагеря было принято решение: всех узников отвезти подальше от фронта. Дорога была долгой и изнуряющей.

— Пришли мы сначала в деревню Медведев. Вся территория деревушки была заминирована, передвигались «гуськом»,  вокруг лежали трупы детей, женщин, стариков — жуткое зрелище. Поселились в каком-то доме, хотя эту постройку и домом назвать сложно: в нём была только печь да крыша. Следующей остановкой была деревня Тидов, там нас обработали лекарствами от вшей. Далее направились в деревню Замещане, оттуда на машинах людей повезли на железнодорожную станцию Холодники, чтобы отправить ещё дальше за фронт. Всех сортировали по вагонам, возле каждого вагона стоял человек, который отвечал за посадку. Ночью немецкий самолёт начал бомбёжку станции. Поднялась жуткая паника, крик, плачь, люди испугались,  бросились к выходам из вагонов. Я, забыв обо всём, поспешил укрыться в первой попавшейся землянке. Когда рассвело и бомбёжка прекратилась, я вышел и начал искать мать. Увидел её перевязывающей раненого человека. Но больше всего меня поразило много окровавленных, обездвиженных тел. На земле лежало очень много погибших.

После долгих переездов мы добрались пешком с железнодорожной станции Василевичи до деревни Козетов, где и  прожили до освобождения Октябрьского района. После радостного известия мы пешим ходом добрались домой, в деревню Ломовичи.

Война разрушила всё. Всё, что нажито честным непосильным трудом, было уничтожено.  Людям понадобилось немало времени, чтобы всё восстановить и начать жить по-прежнему.

— Пришли домой. Есть было нечего, денег тоже. Летом нас кормил лес:  ходили собирать грибы и ягоды, а вот зимой приходилось худо. И как жить дальше?

В 1944 году отправила мать меня в школу. Таких же, как я, оборванных ребятишек было много. В школе имелся один букварь на всех. Только вот как думать об учёбе, когда ты не ел сутки? Поэтому от безвыходности я с остальными детьми ходил добывать еду в Глуский район — деревни Баянов, Погорелка, Пятёнка. Надев сумочку на плечи, я просил у людей чего-нибудь съестного, а потом нёс   домой и шёл на уроки. Когда совсем прижал голод, то, закончив два класса (мне уже было одиннадцать лет), поехал вместе со старшим братом в деревню Строи Брестской области искать хоть какой-нибудь заработок. Брата взяли, а меня нет, потому что был ещё мал я. Жили на хуторе. Целое лето я проработал пастухом за мешок зерна.

В 1952 окончил году семь классов. В восьмой не пошёл, потому что школа была платная, а где мать денег возьмёт, чтобы меня выучить? Подавал документы в Минск на киномеханика, меня приняли, но я не поехал учиться опять же из-за того, что не было денег.  Навсегда распрощавшись со своей мечтой о хорошей профессии, пошёл работать на железную дорогу, а потом служил в Сибири. Там окончил шофёрские курсы  и три года проработал шофёром. Познакомился со своей будущей женой, Лидией Афанасьевной, с которой счастливо живём в браке уже более пятидесяти пяти лет. А потом мы вместе приехали в деревню Ломовичи, где она проработала фельдшером на фельдшерско-акушерском пункте,  а я шофёром в ПМК — 37.

С особым трепетом и любовью Станислав Степанович рассказал мне о своём любимом инструменте гармони и даже продемонстрировал свой талант.

— На гармони я научился играть в шестом классе, а в седьмом уже выступал на выпускном вечере.  Познакомил меня с этим инструментом старший брат Николай. Я вот услышу какую-нибудь мелодию, целый день ношу её в голове, а потом прихожу домой и пытаюсь сыграть. Это чудесный инструмент! Он спасал меня в тяжёлые времена от печали и уныния, не давал пасть духом. Уйдя на пенсию, я три года проработал в Ломовичском сельском клубе аккомпаниатором, активно участвовал в общественной жизни ПМК — 37, ездил выступать в такие города, как Гомель, Мозырь, Лельчицы, гастролировал по деревням района. Сейчас, как только выдастся свободная минутка, беру в руки гармонь и начинаю играть, полностью отдаваясь чарующему миру звуков.

У Станислава Степановича и Лидии Афанасьевны Юковских трое детей: сыновья Валерий и Юрий и дочь Галина.

— За своих деток мне ещё не приходилось краснеть. С женой старались воспитать в них уважение к старшим, трудолюбие, бережливость и, надеюсь, что у нас это получилось.

Я счастливый дедушка трёх внучек. Старшая, Юлия, окончила Минский государственный педагогический университет и сейчас работает в одной из гомельских школ учителем начальных классов.

 Концлагерь «Озаричи» Станислав Степанович  запомнил навсегда. Для него это были уроки жизни, испытания на выдержку. На мой простой вопрос, что для него является счастьем, он ответил не раздумывая:

— Мирное небо над головой, улыбки и смех детей, счастливые семьи, жизнь без войны — это для меня счастья. Я не хочу, чтобы повторилось всё то, что я когда-то пережил. Нужно жить ради мира на земле!

Оставить свой комментарий

Вы должны авторизоваться чтобы оставить комментарий.

Studlive.by © 2019 Все права защищены

Неофициальный сайт студентов и абитуриентов факультета журналистики БГУ

Хостинг предоставлен компанией hoster.by